Талисман цесаревича
![Талисман цесаревича](/uploads/covers/2023-07-28/talisman-cesarevicha-201.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Талисман цесаревича"
— Я посмотрю, ты к моему батюшке относишься с большой симпатией, да и мне, похоже, ты не враг. Однако, извини, я тебя вместе с остальным миром не помню Ты представься уж, Авдей Власьевич, поясни кто ты, да что ты.
— Юрий Сергеевич, да не надо ко мне обращаться столь уважительно.
— Я вижу, что человек ты достойный, почему же не уважить? Однако, расскажи о себе.
— Я, изволите ли видеть, писец и порученец при полицейской конторе в Обояни.
— Как там, в Табели о рангах, ты коллежский регистратор что ли?
— Никак нет-с. То звание, приравненное к обер-офицерскому чину, а моё ближе к унтер-офицерскому. Впрочем, на будущий год мне обещали аттестацию на городового секретаря, вот и Прокопий Семёнович в том обещали посодействовать.
Ну-ну… Я рыло супостата рассмотрел и суждение вынес однозначное: Прокошка — конченая мразь. Послужите с моё в Армии, а после поработайте с моё в школе и даже не желая того научитесь физиогномике. На уровне учителей и военных в людях разбираются разве что только милиционеры. Не зря же наш труд, хотя и небогато оплачивается, зато на пенсию мы выходим с выслугой в двадцать пять лет. Почему? Да потому что очень уж несладок хлеб учителя и офицера — взамен опыта служба из нас выпивает саму жизнь.
Что-то я отвлёкся. О чём это я? Да о том, что психологический портрет человека хороший учитель и дельный офицер умеет составлять влёт. Другой вопрос, что не всегда удаётся свои чувства облечь в слова. Но на тот раз могу — видно, что Прокошка лживая и бесчестная скотина.
— Если на него надеешься, то зря. Обманет. — говорю Авдею то, что думаю: уж очень плутоватой показалась мне физиономия мерзавца в зелёном мундире.
— Уж и я думаю что обманет. — вздыхает Авдей — Неверный он человек. Но я и без него имею надежду пробиться в люди. Господин исправник меня ценят и отмечают.
— Погоди, Авдей Власьевич, ты говорил, что исправник меня знает, верно? Получается, ты идёшь против его воли?
— Я и сам в тяжких сомнениях, Юрий Сергеевич. С одной стороны его высокоблагородие исправник, а с другой — такое указание мне дали его благородие секретарь Курского губернатора. Я уж и не знаю, как извернуться, поскольку в любом случае жестоко пострадаю.
— Не понял, с чего это секретарь имеет против меня?
— Известно что, Юрий Сергеевич: они имеют виды получить сердечную привязанность Елизаветы Сильвестровны Ломакиной, а вы ему перешли дорожку.
— Пассаж, однако. Экий он ревнивец оказался.
— И то верно. А когда дело доходит до сердешных дел, то сами понимаете, разум людской напрочь отказывает, человек становится мстительным как сущая тигра.
Что же, первоначальные сведения получены, пора разбираться в деталях. Строго глядя в глаза Авдею даже не прошу, а приказываю:
— Ладно, дай-ка мне мои бумаги, хочу посмотреть что там и как.
— Опасаюсь я.
— Чего ты опасаешься?
— Схватите вы бумаги, да и дадите тягу. Я с вами и не справлюсь.
— Чудак ты человек. Ну, скажи Авдей Власьевич, кто мне помешает прямо сейчас на тебя броситься и отнять? Не трясись. Я тебе слово дал, что не сбегу, значит не убегу. Ха! Беглый я не смогу своим обидчикам отомстить, кроме как поубивать их, а убивать глупо. Пусть они после моей мести поживут и помучаются, авось сами на себя руки наложат. Давай бумаги, Авдей Власьевич, не бойся.
Авдей помялся, подумал, но всё же сходил к телеге, принёс деревянный ларчик. В ларце оказалась стопка бумаг, из которых он взял пять листков, перевязанных суровой ниткой и с поклоном подал мне.
— Спасибо, Авдей Власьевич. Да, скажи-ка мне какое нынче число?
— И того не помните, Юрий Сергеевич? Нынче двадцатое мая одна тысяча семьсот семьдесят четвертого года.
— Благодарю.
Бумаги оказались крайне интересными: выписка из церковно-приходской книги о рождении младенца мужского пола… Выходит мне сейчас ровно двадцать один год. Православного вероисповедания, сомнений в благонадёжности нет, холост, здоров, физических изъянов не имею. День рождения был как раз вчера. Хороший же подарок преподнёс подлец Прокошка. С другой стороны, хорошо что не убил, это тоже своего рода подарок. Другая бумага повествовала о том, что Булгаков Юрий сын Сергеев, из дворовых людей, обученный грамоте, счёту, игре на музыкальных инструментах и портняжному ремеслу, отдаётся в рекруты согласно каким-то там положениям и статьям. Ещё в одной бумаге говорилось, что я кроме русского владею татарским, турецким, немецким и французским языками, изрядно стреляю из ружья, штуцера и пистолета. Ещё одна бумага была выпиской из ревизской сказки о том, что меня забирают в рекруты, и сию бумагу нужно вернуть обратно в уездную канцелярию с отметкой, что меня таки приняли на военную службу, для оформления вычета по налогообложению.
Написано было куда более цветисто и витиевато, но я привычно перевожу словесные кружева восемнадцатого века в понятные для себя слова. Что же, нужно искать такой вариант действий, чтобы не навредить моему недобровольному помощнику
— Значит так, Авдей Власьевич. — говорю я, возвращая бумаги Авдею — Действуем согласно такому плану: движемся как можно быстрее на сборный пункт, ты передаёшь меня начальнику воинской команды, на этом твои обязательства перед секретарём губернатора исчерпываются. Но мне будет нужна твоя помощь. Окажешь⁇
— Всё что в моих силах, Юрий Сергеевич, ежели, конечно, оно не будет противоречить закону и не восстановит против меня его высокоблагородие господина исправника.
— Не беспокойся, не будет. Во-первых, ты постараешься узнать, где находится завещание моего батюшки, или, по крайней мере, кого мой отец назначил душеприказчиком.
— Сие нетрудно.
— Второе: извести о моём положении господина исправника, но при этом, уведомив его, что военной службы я не боюсь, и даже имею надежду на ней хорошо устроиться. Пусть его высокоблагородие не волнуется понапрасну.
— И сие весьма нетрудно.
— Есть у меня ещё вопрос, даже не знаю как его задать… Скажи, Авдей Власьевич, а почему ты мне помогаешь?
— Известное дело почему: ваш батюшка ссудил меня полста рублями на лечение моих родителей и сестер. Деньги впрок пошли, все выздоровели, все здравствуют до сих пор. И по своему великодушию Сергей Юрьевич простил мне этот долг, поскольку мне таких деньжищ вовек не заработать. И даже услуг с меня Сергей Юрьевич не просил взамен денег.
— Если не секрет, за что тебя отмечал мой отец?
— Тут такое дело… Когда пять лет назад пропала ваша матушка, никто, даже полиция не смогли её отыскать. А я отыскал разбойников, что её похитили, и вооружённых людей Сергея Юрьевича к тому разбойничьему вертепу сопроводил, и даже сам с пистолью в оцеплении стоял. Стрелять, врать уж не буду, мне не довелось. Всё Сергей Юрьевич с тремя сотоварищами совершил, всех разбойников изничтожил. Я же потом тайник, где ваша матушка была, нашёл. Я же её глазки и закрыл, поскольку она на моих руках дух испустила. Потом, сильно позже, я выяснил, что похитить вашу матушку подрядила жена Сергея Юрьевича, но барыня к тому времени скончалась. Розыском я занимался во внеслужебное время, да с ведома его высокоблагородия исправника.
Да-а-а… Экие страсти творятся в казалось бы сонной провинции! Здесь закручиваются сюжеты достойные самого Шекспира, жаль только, что никто пока не берётся описывать здешние драмы и трагедии, а до Лескова с его «Леди Макбет Мценского уезда» как бы ещё не целый век.
Тут мужики поднесли на стол для господ две деревянные миски с кашей, а сами уселись вокруг котла, хлебать из него по очереди. Авдей сунулся в свою дорожную сумку, извлёк из неё пару серебряных ложек, простой нож с роговой рукояткой и пару кожаных стаканов. Ложку, нож и стакан он придвинул мне:
— Пользуйтесь, Юрий Сергеевич, надеюсь, вам пригодится в жизни и в службе.
Я оценил жест. Нож какое-никакое, но оружие, Ложка и стакан в походе вообще бесценны.
— Благодарю, Авдей Власьевич, опять выручили. Жизнь без таких бытовых мелочей не смертельна, но очень неприятна.
Похлебали кашу, запили отваром зверобоя, да и прилегли отдыхать. Спустя полтора часа Авдей встал и скомандовал:
— Поднимаемся, рекруты, собираемся. Нам нынче до вечера нужно успеть в Обоянь.
Я поднялся, потянулся, отошел в сторонку, к неглубокой яме отхожего места. Авдей настороженно поглядывал в мою сторону: а ну как барчук солжёт и бросится в бега? Но я бежать не собирался, наоборот, решил взять власть в отдельном воинском подразделении в свои руки. А юли не взять? Я в своё время командовал ротой охреневших от демократии и плюрализма мнений бойцов, треть из которых была кавказцами, а ещё треть сбежало в армию от тюремного срока. Неужели я с покорными крестьянами не справлюсь?
Возвратившись, я быстренько построил рекрутов по ранжиру, потребовав от каждого запомнить своё место в строю. После построил в колонну по три, поясняя:
— Мы уже почти солдаты, пора привыкать к воинскому порядку. Солдаты двигаются строем, мы тоже пойдём строем. Движение всегда начинаем с левой ноги, и идём в ногу. Это понятно?
— Дык, барич, а лева нога ето кака́? — полюбопытствовал высокий парень с хитрыми глазами.
— Правой рукой ты в носу ковыряешься, а другая рука — левая. Ноги тоже правая и левая. И ещё. За дурацкие вопросы я буду пинать тебя именно левой ногой, это чтобы лучше запомнил.
— Дык, я уже запомнил, че пинать-то?
— Раз запомнил, то хорошо. И ещё запомните, рекруты: движение начинается со слова «марш!», одновременно всеми. Всем понятно?
— Понятно, барич.
— Ну, раз понятно, шаго-о-м МАРШ!
Рекруты одновременно ступили левой ногой и зашагали по влажной после утреннего дождя дороге.