Полудержавный властелин
![Полудержавный властелин](/uploads/covers/2023-07-29/poluderzhavnyj-vlastelin-201.jpg-205x.webp)
Читать книгу "Полудержавный властелин"
Глава 2 — История с географией
Дожди зарядили еще в мае, да так и шли почти все лето, отчего царевич Касим и его татары, посаженные в Мещере, крутили носами. Приходилось ездить, заниматься обустройством, объяснять, что год худой — места там низменные, и если на Москве дороги просто раскисали, то вокруг Городца превращались в топкое грязевое болото.
Вот такой вот скверный климат. Мало того, что зимой лютая холодрыга, так еще и каждое второе лето — натуральная осень. Вот зачем Господь поселил нас на этой равнине? Чем было бы хуже, если бы мы жили в теплом Таиланде или, на худой конец, во Франции? Я так иногда ныл про себя, но внутри твердо знал — поселись мы где в другом месте, вышел бы из нас какой другой народ, а не русские. Превозмогание есть наша национальная основа, так что нечего нюнится, у печки просушимся.
А вот рожь терпеть не будет, плохо она созревала и мокла на полях, да и на огородах воды набиралось преизлиха. От изобилия влаги овощи гнили прямо на корню или перли в болезненный рост, закручивая веера листьев и рассыпая плоды водянистые вместо крепких и тугих. Соберешь — так тут же прорастет или сгниет. Даже яблони, давшие в прошлый год невиданный урожай, ныне стояли почти без плодов. Маша жаловалась, что мало капусты, репы, редьки, репчатого лука, зато зеленого — хоть завались.
Она с головой нырнула в хозяйственные заботы, стараясь создать надежный запас на зиму вовсе не потому, что не доверяла своим помощникам и помощницам, порядок у не был ого-го, не забалуешь, а от тоски по преставившейся бабушке, жене Владимира Храброго Елене Ольгердовне.
Вот тоже судьба — родилась в Вильне одной из двадцати с лишним детей великого Ольгерда, замуж отдали в Серпухов, родня осталась в Литве и Твери, прожила немалые по здешним меркам восемьдесят лет, похоронила всех своих детей, большую часть коих унес чумной мор десять с лишним лет назад… Успела многое передать Маше, а в последние дни, почуяв приближение смерти, постриглась в монахини и умерла, как инокиня Евпраксия.
А я мотался в Мещеру, Владимир, Муром, Городец и прочие места, и там мелькнуло название речки Выксы. Ну я и вспомнил, как к нам в банк приезжали представители из одноименного города, вернее, от тамошнего металлургического завода за кредитом, как они гордились древностью завода, основанного аж в середине XVIII века. И что-то я не думаю, что в те годы им руду возили из Курска или там с Урала. А раз так, то вокруг должно хватать местного сырья и его надо бы поискать.
Расположение покамест не ахти, южный берег Оки, совсем рядом, по Мокше, живет не всегда мирная мордва, но если руды много, нужно будет браться. Коли не упустим Казань, мордва никуда не денется. Надо только наших попов накрутить, чтобы крещением занимались не слишком истово, без фанатизма. То есть чтобы не принуждали, а соблазняли в православие любовью и лаской. Добрым, так сказать, словом, а на крайний случай у нас и пистолетик имеется.
В один из редких дней оказавшись в Москве (блин, да я все княжение куда-то скачу или еду!) озадачил моих книжников Никулу и Феофана написать обширную справку по всем известным странам. А то отроков Андрониковой школы пора истории с географией учить, а мы только ближайших соседей знаем. Пермяков, чудь, свеев, ливонцев, ливтинов с поляками да татар. Ну еще греков с фрягами, то есть только тех, с кем напрямую контачили. А что дальше — мрак и неизвестность, аримаспы, псоглавцы и прочие немцы с хоббитами.
Вот под это дело мое министерство науки и образования сообщило мне, что некий инок владеет незнамо как доставшейся ему картой обитаемого мира. Я немедля велел монаха сыскать, а сыскав — представить. Что и было исполнено под новый, 6947-й, год, то есть к сентябрю 1438-го.
Двери распахнулись, и вошел черный тул размером с хороший бочонок. Он шатко и валко прошлепал ногами в кожаных поршнях на самую середку палаты, вздохнул и опустился на пол, открыв нашим взглядам истинного владельца ног, сухопарого монашка в домотканой рясе,
Инок еще раз облегченно выдохнул, а затем освободившейся от ноши рукой немедля перекрестился на образа, буквально вминая щепоть в лоб и тело. Затем застенчиво улыбнулся и заправил редкие седые пряди под скуфейку.
— Вот, — сообщил он нам проникновенно, — чертеж всего Мира Господня, священным откровением даденный!
Я отложил вощаную табличку с записями и сделал приглашающий жест рукой. Монашек засуетился, с с трудом скрутил туго сидевшую крышку футляра и бережно вынул сверток.
Через минуту, ползая на четвереньках, он раскатал полотнище пергамента невероятных размеров — примерно два на два метра. Я обалдело прикинул, с какого же слона содрали эдакую шкуру, прежде чем понял, что она сшита из отдельных листов.
Это была карта.
Очень странная и сильно средневековая — ее очертания никак не желали совпадать с моими представлениями о географии материков. Мало-помалу я сообразил, что север на карте внизу, что странные выступы это береговая линия, на которой я с трудом опознал квадратную Малую Азию, треугольную Испанию, круглую Англию… Изображенное старательной рукой неизвестного картографа Черное море щеголяло полным отсутствием Крыма, а вдвое большее Каспийское, наоборот, обзавелось четырьмя безымянными островами немалого размера.
Да, полна чудес могучая природа… Никогда не слышал о том, что карты такого размера и качества водились на Руси. Впрочем, у нас за века войн да и просто пожаров столько сгорело, сгнило или погибло — не сосчитать. Может, в некоем монастыре просто порезали этот циклопический пергамент на страницы, соскоблили чертеж, и написали поверх новую книгу, вот и не дожил до моего времени уникальный артефакт.
— Аще прочие страны у Океана лежат, откуда до края света рукой подать! — возгласил монашек с полу, расправляя края карты. — Господь же Бог Вседержитель Русь Святую в средоточие мироздания поместил!
Я с любопытством рассматривал творение, скорее всего, араба — уж больно подробно карта показывала Ближний Восток и вообще страны ислама. Но надписи сделаны кириллицей, правда, поверх затертых латинских, кое где забытых или проглядывавших сквозь новый текст. Я нашел Киев, Новгород, Колывань на берегу Балтики и даже Самарху, но решить, Самара это или Самарканд, не смог, уж слишком вольно располагал объекты автор. Вильно же, Москва и Владимир отсутствовали.
Монашек тем временем воздел себя на ноги и продолжал:
— То знамение есть, что из Руси, между немцы и татары сущей, свет христианства на иные языцы изольется!
— Это как же? — не удержался я.
— Созиждить киновию[2] великую в Нижнем Новгороде и подвижниками истовыми населить! — глаза монашка загорелись, седые пряди снова полезли наружу. — Числом не менее тьмы, сиречь десяти тысяч! Оной обители льготу дать, дабы завела корабли дюжие в числе великом!
— Зачем? — с веселым любопытством спросил Никула.
— До моря Хвалынского спуститься и дале в Океан! — монашка, судя по всему, не смущало, что карта не показывала никаких выходов из Каспия в другие моря. — Монасям татар крестом и мечом в истинную веру обращать!
Однако, размах. Тут и войско в три тыщи замучаешься собирать, а ему сразу духовно-воинский орден в десять тысяч подавай!
— Что, всех обращать? — иронию Феофана можно было хлебать ложками.
— Всех! — решительно ответил монашек и поскакал вокруг карты, тыкая пальцем в нарисованное. — Обители вниз по Волге и по брегам моря ставить, до Персии и индийской страны, и святой крест водружать!
Речь его все убыстрялась:
— Тамошних татар, мунгалов и парсов обратить! — он сигал от края к краю карты и решительно разворачивал картину вселенского православия.
— Через Тферь и Плесков на немцы ливонские обратится! Новгород в корысти погрязший минуя! И тамо же новые обители ставить!
— Гм. А ты уверен, что ливонцы примут православие? — спросил я, еле сдерживая смех.
Монашек словно взорвался, патлы его вздыбились и, кажется, слегка приподняли скуфейку:
— Коли мы турцев и парсов к свету истинной веры с Божьей помощью направим, во всем христианском мире воссияем! Всякой за честь к нам на поклон прийти почтет! Для чего новообращенных христиан из индейской и персидской земли с собой в земли немцы и чуди и свеев привезть!
Остапа, что называется, несло, Никула уже давно исполнял фейспалм, давясь от смеха, Феофан же прикрылся аналоем с разложенной на нем книгой и оттуда подвывал — тихо, но явственно. Бьюсь об заклад, оба наверняка проклинали момент, когда им пришла в голову мысль представить монашка князю.
— Тамо, когда осильнеем, на юг и вдоль моря Черного путем святого апостола Андрея в древнюю Таврику, откуда помощь василевсам подать и над Святой Софией крест укрепить! И безбожных агарян, Царьград утесняющих, под омофор вселенского патриарха вернуть, купно с Болгарией и Сербией! Православный крест над Святым Иерусалимом вознести! Гроб Господень освободить и тем еретических латинян и папежников попрать!
У меня уже темнело в глазах и горчило во рту, а монашек тараторил, как заведенный, словно заранее написал и отрепетировал речь и теперь выдавал ее, перескакивая с одного на другое и разворачивая перед слушателями эмоциональную картину торжества православия. Иоанн Златоуст, прости, Господи…
— Идти за Камень! — вещал проклятый инок, — Тохтамышев улус крестить, до царства пресвитера Иоанна досягнуть и дале нести слово Божие в Чинскую страну и Китай! Силян-остров[3]…
Но тут, пошатываясь, я шагнул в сторону и плюхнулся на лавку:
— Как звать-то тебя, отче?
Монашек, перебитый на середине тирады вздрогнул, обвел палату ошалевшим взглядом, словно возвращаясь из транса, и с поклоном сообщил:
— В постриге брат Амфилохий.
А Никула добавил:
— Глуздырь Окаянный, во святом крещении Кондрат, с нижегородского посада…
Сил хватило только на то, чтобы махнуть в сторону двери:
— Ступай…
Монашек дернулся было собрать карту, но рынды, угадав мое состояние, уже подхватили его под локотки и вынесли в передние сени.
Часы Лазаря дважды отбили четверти, прежде чем мы проржались.
— Юрод, — тонко стонал в углу Феофан.
— Уморил, краснобай языкастый, — вытирал слезы Никула.
— Чертеж сберечь, — вот хрен я кому такое сокровище отдам, — монашка в Пермскую епархию, на покаяние, пусть там язычников крестит, узнает, каково на деле. Ох, Чинская страна, Силян-остров…
Книжники хрюкнули, но таки нашли в себе силы продолжить наши высокоученые занятия, хоть и не сразу. Пришлось затребовать умывальные кувшин, таз и полотенце, дабы привести себя в порядок.
— О прошлом годе, как кесарь Жигмонт[4] помер, — размеренно заговорил Феофан, — корону Венгрии, Германии и Чехии унаследовал Альбрехт из рода Габсбургов…
О, знакомая фамилия!
— Оный Альбрехт таборитов чешских под горой, Синаем именуемой, разбил и вождя их, Ивана Рогача, до Праги привезя, лютой смертью казнил.
— То мне ведомо, и что латиняне гуситов преследуют, тоже — людишки оттуда к нам бегут и бегут, не убоясь замятней в Польше и Литве.
Там, как Дима Ягайлу на ноль помножил, шла непрерывная склока — у литвина остались только несовершеннолетние наследники, к тому же, они не имели кровного родства с древней династией Пястов. А вот Земовит Равский как раз из мазовецкой линии Пястов и происходил — ну чем не король? Фридрих Бранденбургский тоже неплох, тем более он, будучи женихом Ягайловой дочки, десять лет прожил в Польше и стал вполне «своим». Короче, там вопрос престолонаследия потихоньку скатывался к гражданской войне. Глядишь, и мы чего в этой мутной воде выловим.