Солнце над монастырём

Иоанн Дёмин
100
10
(1 голос)
0 0

Аннотация: Переживание психологической травмы в далёком от мира таёжном монастыре. Новый рассказа автора о том, как важно уметь отпускать прошлое.

0
141
3
Солнце над монастырём

Читать книгу "Солнце над монастырём"




Иоанн Дёмин
Солнце над монастырём

Я просыпаюсь в холодной келье, расстёгиваю спальный мешок, единственное средство, спасающее от мороза. Огонь в старой буржуйке давно потух, лишь слабо тлеют сгоревшие угли. Сквозь щели в оконной раме, небрежно заделанные стекловатой и монтажной пеной, прорывается холодный промозглый ветер, заставляющий вздрагивать при каждом его дуновении. Конец октября: здесь, в сибирской тайге, уже настоящая зима.

Я опускаю босые ноги на холодный пол, натягиваю тёплые носки из собачьей шерсти, обуваюсь, накидываю потрёпанный меховой тулуп и выхожу из комнаты.

В трапезной Инок уже закипятил воду. Я опускаю руки в эту прозрачную согревающую жидкость и чувствую, как тепло лёгкими струйками обдаёт всё моё тело. На секунду я погружаюсь в состояние абсолютного блаженства, тут же резко прерываемого внезапной репликой Инока.

– Отнеси Старцу, – говорит он мне, протягивая тарелку, полную только что сваренной каши.

Старцем Инок называет старого иеромонаха, жившего в монастыре ещё до его закрытия. Когда обитель переоборудовали в детскую колонию, он стал жить в ближайшем селе и служить в местном храме, до которого, к счастью, советская власть не дотянулась. Вернулся Старец обратно единственным дожившим до открытия монастыря монахом и так тут единственным монахом и остался. Сколько ему лет – неизвестно, да никто и не спрашивал. Кажется, ему далеко за восемьдесят, дыхание приближающейся смерти чувствуется в каждом его движении, в каждом слове.

Я вхожу в его келью. Он стоит на коленях у икон, его глаза закрыты, губы шепчут бесконечную молитву. Я чувствую, что его тут нет, сейчас он где-то между двумя мирами, на дороге в будущую жизнь. Я ставлю тарелку на стол, Старец кивает, не поворачивая головы и не прерывая молитвы. Я возвращаюсь в трапезную.

– Старик опять не спал всю ночь, – вздыхаю я, когда Инок подходит ко мне с большим чайником свежезаваренного травяного чая.

– Уходит от нас Старец, немного ему осталось, – кивает тот в ответ, – что ж после него с монастырём будет? Он же душа всей обители… А то пришлют кого-нибудь, кто со своими уставами в наш монастырь…

– Может, обитель в порядок приведут.

– В порядок и мы с тобой привести можем. А если людей сюда наедет, то не смогу я, ты понимаешь…

Инок людей не любит. Что с ним произошло, не знаю, он о себе не рассказывает. Только изредка в разговорах мне удаётся по полунамекам что-то предположить. Знаю, что когда-то был женат, знаю, что воевал, вероятно, в Чечне. Инок – человек, за свою жизнь повидавший много зла, познавший истинную природу человека и ужаснувшийся. Поэтому он и сбежал сюда, в этот отдалённый и заброшенный уголок планеты. Из-за долгой жизни в монастыре его уже сложно отличить он настоящего монаха. За это я и прозвал его Иноком.

– Я сегодня уезжаю в город, а то скоро есть нечего будет, – заканчивает разговор Инок, вставая из-за стола.

Если он уезжает, значит, мы со Старцем остаёмся здесь вдвоём на несколько дней. Ближайший город отсюда в пятистах километрах: несколько часов сквозь снег по лесному шоссе.

Монастырский УАЗик по-старчески пыхтит, выдыхая из глубины выхлопной трубы серый, отравляющий газ. Однажды, когда наступят настоящие морозы, он не заведётся, и мы останемся здесь, изолированные от всего мира. Инок поспешно рассказывает мне, что где лежит. Я не слушаю его, мне и так всё известно. Я смотрю на поднимающийся к небу дым от натопленной печи и вспоминаю детство, проведённое в маленьком провинциальном городке под Владимиром, зимние вечера, запах хвои и смолы, пруд, превращавшийся зимой в каток…

– И, пожалуйста, присматривай за Старцем, – прерывает Инок мои мечтания.

– Конечно.

УАЗ подпрыгивает в последний раз и скрывается за поворотом. Я стою у выхода из монастыря и ещё долго смотрю на дорогу, словно жду, что он сейчас вернётся. Однако скоро исчезает и звук бурчащего мотора, и лес погружается в белую непроницаемую тишину, изредка нарушаемую раскатистым карканьем где-то вдалеке.

В последнее время на меня часто накатывают воспоминания. Они, как огромная волна, сбивают меня, и я, сам того не желая, начинаю погружаться в бездонную пучину памяти, туда, где когда-то, ещё совсем недавно, всё было хорошо.

Я вхожу в храм. С тёмных обшарпанных стен на меня смотрят лики древних святых. Я останавливаюсь у старого почерневшего креста, пролежавшего полвека в подвале вместе с остальной церковной утварью, вытащенной и приведённой в порядок Иноком. На кануне ярко мерцают в полумраке свечи, оставленные им же перед отъездом. Каждая из них – чья-то отошедшая душа, огонёк памяти и молитвы. Сколько же смертей он повидал, сколько видел боли и страданий.

Я встаю на колени, склоняю голову к земле. Пытаюсь молиться, но слова путаются, а язык заплетается, глаза наполняются слезами. Я хочу это остановить, но чувства не подвластны мне, и вот я снова рыдаю, касаясь лбом холодного пола. Господи, почему? Почему я не могу забыть? Почему я снова и снова вспоминаю этот злополучный день? Боже, ты любишь всех и хочешь, чтобы все были счастливы, так почему я не имею права любить и быть счастливым? Для чего это было нужно? Какой смысл во всех этих бессмысленных смертях!?

***

Я опять вижу тебя. Снова ты бежишь навстречу мне через дорогу, кишащую гудящими машинами. Снова шум, гомон, разъедающий лёгкие городской воздух. Ты улыбаешься. Чему ты радуешься, я уже никогда не смогу узнать. Умереть счастливой, что может быть лучше? Я снова слышу оглушительный гудок, разрывающий барабанные перепонки, звук удара человеческого тела об капот, хруст костей. Хочу заткнуть уши, но не могу – это всего лишь видение. Я кричу оглушительно, но беззвучно. Ты падаешь на асфальт, кровь медленно растекается, заполняя собой всё пространство перед глазами. Всё останавливается. Тишина. Густая, тянущаяся и красная, тяжело пульсирующая где-то в районе висков.

Я просыпаюсь в холодном поту. Подняться не могу: перед глазами всё ещё твоё распластавшееся на дороге изувеченное тело. Медленно прихожу в себя, выхожу на улицу. Холодный ветер быстро приводит мысли в порядок, я, тяжело дыша, сажусь на ступеньки.

Всё было не так. Даже мои воспоминания лгут мне. Снова и снова я вижу эту чудовищную картину, созданную моим травмированным воображением, не в силах это оставить. Я не видел твою смерть, не видел, как это произошло. Помню, в тот день я проснулся от звонка в дверь. Ты должна была вернуться из командировки, я ждал тебя. Мы с тобой были счастливы и наивны, мы верили, что всё у нас будет так, как мы хотели. Но за дверью стояла не ты.

– Вы знаете её? – они назвали твоё имя.

– Это моя жена.

– Нам очень жаль, произошёл несчастный случай…

Я больше не слушал их, я всё понял. В тот момент я не почувствовал ничего. В самой глубине моего тела тогда что-то оборвалось, и я просто стоял и смотрел на эти строгие лица. Их было двое. Женщина лет тридцати с белыми высветленными волосами и яркой помадой и парень, совсем ещё молодой, видимо, только недавно поступивший на службу. Она что-то говорила, что-то объясняла, а он стоял и сухо кивал головой. Зачем он вообще сюда притащился?

– Мы приносим искренние соболезнования.

Искренние. Соболезнования. Охотно верю. Я захлопнул перед ними дверь. До свидания. Не нужны мне ваши соболезнования.

Я пролежал на полу, смотря в потолок, больше суток. Я не мог плакать. Всё, что мне было дорого, исчезло за один момент, и мне было досадно, что я не могу ничего исправить. Я ненавидел себя, ненавидел мерзавца, который тебя сбил, ненавидел этих двоих в форме. Тогда я ненавидел всё, что меня окружает. В морг на опознание я не поехал. Возможно, из-за этого твоя мать так набросилась на меня, когда я, выходя с кладбища, ещё раз взглянул на свежий холмик и крест с твоим именем. Я никогда ей не нравился. Я не оправдывал её ожидания. Не такого мужа она хотела своей дочери. Дурёха, что же ты её не послушала…

– Тебя не должно было здесь быть, – ей нужно было излить на кого-то свою злость. Её можно понять: она потеряла единственного ребёнка.

Я посмотрел на неё равнодушно, развернулся и ушёл. Она что-то крикнула вслед, но мне было всё равно, я не хотел больше видеть ни её, ни кого-либо другого.

Водителя оправдали: он действительно был не виноват. Мне довелось его встретить однажды. Он подошёл ко мне и произнёс:

– Не думаю, что вы когда-нибудь сможете меня простить, но, поверьте, мне очень жаль. Если бы я только мог хоть чем-то помочь…

В его глазах читалось искреннее сожаление, было видно, что он места себе не находит. И, тем не менее, я инстинктивно сжал кулак и ударил его. Он вытер рукой пустившуюся из носа кровь и посмотрел на меня:

– Бейте ещё. Я действительно этого заслужил.

Я опешил. Я стоял перед ним, а он стоял предо мной и хотел, чтобы я его ударил. Это было необычно и странно. Мне стало мерзко при мысли о том, что я готов был избить этого человека. Я понял, что перешёл черту, и в гневе на самого себя выбежал на улицу.

Уже светает. Лёгкий утренний снегопад окончательно сгоняет пелену воспоминаний. Я смотрю вдаль: старый лес, подражая танцу, неспешно тяжёлыми еловыми лапами, сгоняя с ветвей только что нападавший снег. Я люблю тайгу. Она с детства притягивает меня к себе своей бесконечной возвышенностью. Всё уйдёт, и только вечный лес будет стоять здесь всегда. Поэтому сюда я и приехал. Я надеялся, что этот монастырь, симбиоз Бога и тайги, сумеет помочь мне забыть. Видимо, я ошибся.

Завтрак готов. Я накладываю горячую кашу в тарелки, завариваю лечебный травяной чай и иду к Старцу. Сегодня он бодр, приветствует меня кивком головы, разрешает войти. Я присаживаюсь на старый качающийся табурет и смотрю, как Старец медленно пьёт горячий чай и согревается.

– Вам бы поесть, батюшка, – говорю я, указывая на тарелку.

– В будущей жизни мне еда не понадобится, – усмехается он, – а я уж почти там.

– Батюшка, скажите мне, – вдруг резко начинаю я, – для чего Господь заповедовал нам любить, если любовь всегда приносит лишь боль и несчастье?

Старец смотрит на меня пристально и долго, словно пытается что-то прочитать на моём лице:

– Любовь – она ведь разная бывает. Что любовь, а что зависимость? Если ты только одного человека любить можешь, а больше никого, что же это за любовь?

Он прав. Только любить мне больше некого. В тот день я навсегда забыл, что такое любовь. Я смотрю на это испещрённое болезнями и старостью лицо, на мудреца, который, увы, ничем не в силах мне помочь, и молча выхожу из кельи.

На следующую ночь Старцу становится хуже. Он хрипит и слабо вздыхает, ни на секунду не переставая произносить Иисусову молитву. Я сижу у него в келье, тускло освещаемой керосиновой лампой, и смотрю, как внутри неё слабо трепещет маленький огонёк. Старец совсем плох, он поворачивается ко мне и просит воды. Я подаю ему стакан, но руки у него трясутся, поэтому приходится самому подносить воду к его губам. Ему давно пора показаться врачу, но он не хочет: боится умереть за стенами монастыря. Я понимаю, что ему недолго осталось, но не хочу его отпускать: за недолгое время, проведённое в этой обители, я успел привязаться к этому всегда погружённому в себя, неразговорчивому, но полному любви и благодати старику. Через несколько часов Старцу полегчало, и он уснул. Я вздохнул с облегчением.

Скачать книгу "Солнце над монастырём" бесплатно

100
10
Оцени книгу:
0 0
Комментарии
Минимальная длина комментария - 7 знаков.
Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
КнигоДром » Современная проза » Солнце над монастырём
Внимание