Разные годы жизни

Ингрида Соколова
100
10
(1 голос)
0 0

Аннотация: Ингрида Соколова — латышский прозаик, критик‚ доктор филологических наук, автор двух десятков книг‚ лауреат премии имени Николая Островского.

0
292
91
Разные годы жизни

Читать книгу "Разные годы жизни"




ПОПУТЧИЦА

Девушку с погонами старшего сержанта я впервые встретила каких-нибудь полчаса назад. В канцелярии госпиталя мне сказали: «Вам в одну сторону, вот и держитесь вместе. Транспорта нет. Проголосуйте на выходе из села». Мы вышли из ворот и молча двинулись к околице.

Наши лица сразу же покрылись мелкими росинками пота. На сапоги налипла пудовая грязь. Каждый шаг давался с трудом. И это было лишь начало: мы еще не знали, что такое весенняя распутица на Украине, и не могли представить, что сулят нам предстоящие двадцать пять километров пути.

Мы остановились там, где кончалась сельская улица и начинался большак. Остановились, чтобы дождаться попутной машины. И только тут девушка спросила:

— Тебя как зовут?

Я впервые посмотрела на нее повнимательнее. Приземистая, плотненькая, вся какая-то круглая, таких порой называют кубышками. Низко, на самые брови нахлобучена потрепанная солдатская ушанка, из-под которой не выбивается ни единого волоска. Левая щека усеяна мельчайшими черно-синими рябинками, захватившими даже верхнюю губу. Оспинки? Да нет вроде. За плечо небрежно закинут тощий вещмешок. Шинелька с обтрепанными полами дополняла неприглядный облик. Старший сержант чуть повернула голову, точки на лице обозначились четко, как яркие веснушки на белой коже. А, вот что! Бесчисленные бугорки и пылинки, делавшие лицо девушки похожим на пестрое яйцо малиновки, оказались обыкновенными следами пороха. Где-то поблизости, видно, рвануло, и она не успела спрятать лицо...

Пожалеть бы ее, конечно, но сейчас было не до сантиментов. Путь вперед лежал по черному месиву, и он требовал дисциплины и железной воли.

Стояла мертвая тишина. Весь мир, казалось, вымер и нет больше никакой войны. Я давно отвыкла от такой устойчивой тишины, да и старший сержант, наверное, тоже. От безмолвия делалось не по себе. Она коротко сказала: «Пошли». И верно, какой смысл прохлаждаться тут в ожидании транспорта, который еще будет ли, нет ли. Сотканное из мельчайших капель туманное покрывало окутывало нас все плотнее. Шинели успели набухнуть и теперь свинцово давили на плечи. Мы медленно побрели по черному тесту, столь вязкому и плотному, что от шагов даже брызги не разлетались.

Чвак, чвак... Чвак, чвак...

— Словно поросята чавкают у корыта, — сказала старший сержант.

— Из деревни?

— Да, заведовала фельдшерским пунктом в совхозе.

Чвак, чвак... Чвак, чвак...

Мы продвигались еле-еле. Мглистая завеса дождя закрыла все — людей, дома, деревья, оставив нам одну лишь ухабистую дорогу, в которой тонули сапоги и которая сама тонула в тумане.

Потом в однообразное хлюпанье шагов вплелся новый звук. Я бы не обратила на него внимания, но старший сержант остановилась и деловито сообщила:

— Телега едет. Колеса больно жалобно скрипят — смазаны плохо.

— Обождем?

— Да что там! Нагонит.

Я попробовала прикинуть, много ли мы прошли. Но единственный километровый столб остался на выходе из села, больше ни один на всем пути не махнул нам приветливо стрелкой указателя. Видно, и столбы на обочинах выкорчевала война. Ладно, если считать по пяти километров в час, то домой попадем после обеда. Только выйдет ли по пяти?

Ох, как нужна была эта телега! И она наконец вынырнула из мглы — хлипкая, грязная, чем-то нагруженная до краев, покрытая сверху буро-зеленым брезентом. Унылая лошаденка, понурив голову, тянула ее, неуверенно переставляя ноги.

— Посадить вас не имею права, — сказал нам ездовой, пожилой дядька, закутанный в такую же бурую плащ-палатку. — Хлеб везу. А дорога вон какая. Да и лошадь, сами видите...

— Мы из госпиталя...

Пока я вела переговоры, моя попутчица успела вытащить из своего вещмешка большой черный сухарь. Она сунула его коняшке, оглаживая ее морду и что-то ласково приговаривая.

Ездовой взглянул на нее, и лицо его стало расплываться в доброй улыбке. Помедлив, он сказал громко, словно приняв важное решение:

— Да садитесь. Я чуток пешком пройду. Мне скоро вертать налево.

Теперь наше продвижение обрело какую-то скорость. Или это была лишь иллюзия скорости? Может быть, время перестало тянуться просто потому, что тишину нарушали голоса людей: возница и моя спутница беседовали о разных деревенских делах. Разговор замирал, потом начинался снова...

— Живот совсем замучил, — пожаловался дядька.

— Я дам лекарство. Хорошее. Еще осталось немного. Принимать за полчаса до еды.

— Выходит, ты сестрица?

— Она самая.

Старший сержант натянула вожжи, лошадь остановилась.

— Негоже получается, мы на подводе, вы — пешком. Доберемся. — И, снова развязав мешок, отсчитала солдату в ладонь десятка два белых кружочков. — Бывайте здоровы. Спасибо!

Я без особого желания сползла с телеги. Ну чего это она? Везли нас — и везли бы. Взглянула на свои сапоги, и стало еще тоскливее. Оба на одну ногу, левую. За две недели госпиталя снег исчез бесследно, и мои аккуратные валеночки канули в глубины госпитального склада. Вместо них, после долгих поисков, оптимистически настроенный интендант на зорьке преподнес мне вот эту самую «левую» пару, с целой подшивкой газет в придачу — чтобы тридцать девятый номер не сваливался с ног и чтобы ноги не мерзли. Он слышал, как врач напомнил: «Главное — держать ноги в тепле».

Этих бы мудрецов сейчас на эту дорожку...

Мы едва плелись и подолгу отдыхали стоя, потому что сесть было некуда. Я уж хотела опуститься на обочину, но моя попутчица строго проговорила: «Нельзя», и я ее почему-то послушалась.

Сгрызли по сухарю, пососали кубик концентрата какао. Теперь я уже знала, что старшего сержанта зовут Валентиной и что ее, санинструктора батальона, ранило во время последнего боя.

И тут послышался звук мотора. Приближался грузовик, и мотор его завывал низким, глухим голосом, словно жалуясь на грязь, на жуткую перегрузку. А нам вдруг стало легко-легко, захотелось смеяться и прыгать. Мы обнялись, расцеловались, и исчезли остатки отчужденности.

— А меня зовут Инара, слышишь?

— Да! И-на-ра. Ты Инара!

Мощный порожний «студебеккер» нехотя затормозил. Я уже занесла было ногу на высокое колесо, чтобы перевалиться через борт в кузов. Но тут из окошка кабины высунулся лейтенант с буравящими глазками на юном лице и строго спросил:

— Откуда и куда?

— Из госпиталя. В часть.

— Обе?

— Да.

— Старший лейтенант может садиться. Сержант пусть топает пешком.

Это было просто чудовищно, и я ловко подтолкнула свою попутчицу к машине и заслонила собой: пока буду вести переговоры с придурком, Валентина сообразит и заберется в кузов. Но он все же увидел ее на борту и зло крикнул:

— Эй ты, ворона, отвали!

— Она поедет, — заявила я.

— Нет, останется, — с мальчишеским упрямством стоял на своем он.

Я выхватила пистолет. Пристрелить бы этого мерзавца, да нельзя, и я прицелилась в заднее колесо. Но в тот же миг Валентина соскочила на землю и так стиснула мне запястье, что оружие шлепнулось в грязь.

— Машина еще фронту пригодится!

Мотор дико взвыл, и машина отчаянным прыжком рванулась вперед.

— Гад! Нечего было его жалеть! — все никак не могла успокоиться я. — Ну, пусть попадется мне на передовой! Такого и перевязывать неохота.

— Я бы все равно перевязала. Долг медика — облегчать страдания...

Валентина, говоря это, очень плавно, как-то почти незаметно, опустилась на край кювета.

— С чего-то вдруг ослабла, — пробормотала она враз охрипшим голосом.

— Сидеть на сырой земле? Ты ведь сама только что говорила...

— Медицина запрещает, да война разрешает.

Я опустилась рядом с ней. Валентина попыталась подсунуть под меня свой тощий сидор. Я двинула мешок к ней. Она — снова ко мне. Мы возились, как две упрямые девчонки. Дело кончилось тем, что завязка распустилась и из вещмешка выпали две блестящие побрякушки.

— Знаешь что? Возьми на память — обо мне, о дороге, об этом дне... — И Валентина протянула мне дешевую брошку, плетенную из проволоки, со стеклышком. — Знаешь, хочется иногда принарядиться, стать покрасивее... Вот по утрам, когда умываются все скопом, я рубашку ею скалывала, ворот... Бери, у меня другая есть, — настаивала она, видя, что я колеблюсь.

Потом она вытащила осколок зеркала и стала разглядывать себя так тщательно, словно сидела, самое малое, в теплой землянке.

— Ворона... Прав тот парень. Кому такая понравится... И раньше-то красавицей не была. А тут еще порохом разукрасило.

— Война не разбирается, — вставила я где-то услышанное.

— Война... Однако есть же счастье и сегодня. Есть, знаю. Люди любят. И им везет: все пули мимо...

— Будешь и ты счастлива. Выковырнут этот твой порох.

— Теперь не до этого. Жизни надо спасать. Когда-нибудь потом — да. Кончится война, и медицина, наверное, и о красоте станет думать. Только годы уйдут. А мне ждать? А семья когда, дети? Дождусь ли?

Сказано это было с болью, с горечью.

Кубышечка ты моя глупая! Какая же ты на самом деле? Я вдруг поймала себя на том, что эту девушку, мою ровесницу, такую простую вроде бы, не умею разгадать до конца. Она как бы состояла из множества граней, каждая другого цвета, поверни чуть — и уже совсем иное. Но ведь любой человек представляет собой такую вот мозаику, составленную из самых разных качеств. Как научиться с первого взгляда определять человека: добрый он или злой, сто́ящий или пустышка? С первого взгляда, потому что на войне некогда долго раздумывать и загадывать.

— Правда, ребята в батальоне ко мне хорошо относятся, — продолжала тем временем Валентина. — По-товарищески. Они вот и брошечку подарили. Другую.

Облако дождя начало уже темнеть. Где же мы, и сколько еще до цели? Эх, столбы верстовые, не ко времени унесла вас война...

Мы тащились вперед, каждый шаг весил пуд. Липкая грязь озверело вцеплялась в сапоги, пыталась сорвать их с ног.

Унылый дождь, рытвины, вода на полях, прослоенный сумерками туман, черная дорога, у которой нет конца...

Мы брели, механически переставляя ноги, шли то поодиночке, то взявшись за руки или прижавшись плечами друг к другу. Я знала: если упаду, Валентина из последних сил потащит меня. Она знала, что и я ее не брошу.

Война заманила двух девочек в грозное безмолвие, в безжизненное пространство, где обитали теперь разве что голодные, одичавшие кошки.

Вечером нам следовало прибыть в штаб, а на следующее утро — по местам службы. Предстояло наступление, и отстать мы не имели права. У войны были свои законы, и мы, солдаты, выполняли их, что бы там ни было. Какая-то высшая необходимость заставляла нас сейчас месить грязь и идти вперед из последних сил, не ожидая никаких чудес. И, может быть, как раз потому, что мы не ждали помощи со стороны и даже перестали останавливаться для отдыха, чтобы не выбиться из ритма движения, мы не сразу услышали шум мотора.

— Трактор, — безразлично сказала Валентина, ни на шаг не уклоняясь в сторону.

Грохот нарастал, набирал силу; видно, что-то мощное надвигалось на нас, грозно требуя дороги.

«Подними руку! Останови! Проси, проси, чтобы взяли! Вечер близок, а сколько еще до села!» — кричало во мне. Но в глубине души что-то едва слышно возражало: «Нет, дорогу надо одолеть самим». — «Я не могу, мы обе не можем. В другой раз — да. Но сегодня, после госпиталя — нет!» — все громче кричали голоса, один, два, три, сколько их там было.

Скачать книгу "Разные годы жизни" бесплатно

100
10
Оцени книгу:
0 0
Комментарии
Минимальная длина комментария - 7 знаков.
Комментариев еще нет. Вы можете стать первым!
КнигоДром » Новелла » Разные годы жизни
Внимание