Три родинки на левой щеке. Часть III. Перешеек
![Три родинки на левой щеке. Часть III. Перешеек](/uploads/covers/2023-11-08/tri-rodinki-na-levoj-shheke-chast-iii-peresheek-201.jpg-205x.webp)
- Автор: Таня Рысевич
- Жанр: Попаданцы / Фэнтези: прочее
Читать книгу "Три родинки на левой щеке. Часть III. Перешеек"
* * *
Остаток дня прошёл как один тяжёлый болезненный сон. Слепящее жаркое солнце, камни, колючки. Они то пробирались по редколесью, то карабкались на склоны, то спускались в лощины, которые Вран называл щелями. Чуть ли не каждые двадцать минут приходилось останавливаться и ждать, пока отдохнёт Ренар. Когда солнце начало стремительно катиться к горизонту, вышли к Тракту.
Тракт выглядел весьма недурно для дороги, которой вот уже лет сто толком никто не пользуется. Некогда тут была поверхность, состоящая, казалось, из сплошного, без щелей, гладкого камня. Теперь камень, разумеется, растрескался и тут и там из трещин пытались пробиться всё те же колючки. Удавалось им это с трудом, поросль была низкая и редкая.
К этому моменту Искре уже было наплевать на то, как выглядит Тракт, и почему он такой, какой есть. Она только радовалась тому, что последний участок пути был легче предыдущих.
— Мы что, остановимся прямо здесь⁈ — вопросил Вран у Дона.
— А что тебя смущает? Это же площадка для стоянки! — ответил огородник, разводя руками.
Это действительно была стоянка. Ровная, такой же структуры, как и дорога, площадка, будто бы вырубленная на склоне одной из щелей, в которой бежал ручей. Здесь мог бы разместиться целый караван.
Вран гневно раздул ноздри и уже набрал было воздуха, чтобы гневно ответить, но Дон его перебил.
— Ну-ну, я ещё не настолько того, — примирительно взмахнул руками он, — поднимемся немного вверх по щели и там заночуем. Вода — это хорошо.
Ручей был не слишком полноводным, и вода имела странноватый запах и привкус, но пить хотелось постоянно, поэтому, конечно, стоянка рядом с ручьём была отличным вариантом. Достаточно больших ровных участков в этом лесу, выросшем на крупных обломках скал, не было, поэтому все просто расползлись маленькими группами по отдельным ложбинкам. Костёр не разводили. Незачем было. Рысь вызвалась дежурить и расположилась на большом валуне примерно в середине этого разрозненного лагеря.
Искра с удивлением увидела, как Арн ищет себе расщелину поудобнее. Эльф явно намеревался поспать. Состояние Арна всё больше внушало Искре беспокойство.
— Арн, ты не будешь возражать, если я сегодня посплю рядом с тобой? — поинтересовалась Хранительница.
— Не буду, — ровно ответил Арн, отодвигаясь чуть в сторону.
Искра даже не стала раздумывать над тем, сколько слоёв смысла скрыто под этой эльфийской правдой. Ей ужасно хотелось, наконец, лечь и закрыть глаза.
Но даже когда это наконец удалось, сон не был глубоким. Поднялся странный ветер. Он скатывался с горы к морю порывами, каждый из которых был похож на огромное ревущее чудовище. И каждое такое завывание безжалостно вырывало Искру на поверхность из глубин сна. Между порывами Искра успевала провалиться в сон на минуту, не больше. Этот ветер пугал её. Тревожил. Он был сильнее усталости. Лежать под его завываниями было мучительно.
Искра натянула капюшон плаща на голову. После жаркого дня ей было зябко. Она чуть-чуть подвинулась, прижавшись спиной к спине Арна, который спал рядом, как обычно, свернувшись калачиком. Эльф едва заметно дрогнул и отодвинулся. Это повторилось несколько раз. Приподняв голову, Искра поняла, что уже почти выгнала Арна из ложбинки, в которой они спали. Но эльф, похоже, действительно спал. Или притворялся, что спит. Искра хихикнула. Она не хотела выгонять Арна с его места.
Искра протянула руку и зачем-то растрепала Арну волосы, хотя можно было просто тронуть за плечо. Её пальцы дрогнули — она случайно коснулась того места на затылке, которое он разбил прошлой ночью о дерево. Искра с отвращением вспомнила ту шапочку, которую надел на эльфа Вран. Надо будет разузнать, что это была за дрянь.
Арн приподнялся на локте и недоуменно на неё посмотрел.
— Извини, — смущённо прошептала Искра, — просто получилось, будто я тебя совсем вытолкала. Я не толкалась, я просто хотела согреться. А ты отодвигаешься.
Арн моргнул, будто всё ещё не понимал, что происходит. Искра вдруг осознала, что Арн никогда на её памяти не спал близко к людям. Даже в самые холодные ночи, даже в ту ночь под дождём, он всегда находил себе отдельный уголочек. Искра смутилась ещё больше.
— Извини, — пробормотала она, — если тебе неприятно — я не буду так близко ложиться.
— Не неприятно, — Арн, наконец, ответил, но как-то неуверенно, — просто очень непривычно. Я подумал, тебе тесно рядом со мной, — едва слышно добавил он.
Опять он о своём. Думает, что люди не будут спать с ним рядом только потому, что он — эльф.
— Слушай, ну я же сама к тебе напросилась, — решительно возразила Искра. — Разве я стала бы это делать, если бы не хотела рядом с тобой спать?
Арн неопределённо пожал плечами, мол, кто вас, людей, разберёт, и лёг обратно. Искра перевернулась на спину, прижавшись боком к спине эльфа. На фоне звёздного неба ветер колыхал рябиноподобные листья фисташек.
Почему-то Арн казался чересчур холодным. И, похоже, он действительно спал, хоть и чутко. Подумав, Искра накинула на бок эльфа край своего плаща. Арн не возразил и даже как будто немного расслабился. А если бы он ещё не спал на голой земле, а постелил бы одеяло, как все нормальные люди… Искра улыбнулась в темноту от двойственности этой фразы.
Веки тяжело сомкнулись. Сознание колыхалось между сном и дрёмой, подбрасываемое порывами ветра как волны бросают туда-сюда кусок дерева в море. Из беспокойной темноты выплывали, смешиваясь, образы и фразы.
Мальчик лет шести смотрит на светловолосую девочку с тонкими ручонками. Смотрит недоверчиво, сморщив лоб.
— Ты не похож на мальчика.
— Это потому, что я девочка! — серьёзно объясняет малышка и сразу же заливается звонким смехом.
В полутьме раздаётся голос молодого парня.
— Но как я пойму, что это — именно та девушка, о которой Вы сказали?
— О… — отвечает ему голос пожилой женщины, — ты узнаешь. Другой такой не будет в целом мире.
Её голос хохочущий, как уханье совы.
— Ты — злой человек, — твёрдо, будто рассказывая непреложную истину, говорит звонкий детский голос.
— Почему? — недоуменно вопрошает собеседник.
— Ты хочешь смерти, — поясняет ребёнок, — а хотеть приблизить смерть — это не по-доброму. Но зато ты хороший, — голос пытается утешить.
— Разве можно быть злым и хорошим одновременно?
— Конечно, можно! — уверенно говорит ребёнок, — как и наоборот.
Девочка лет восьми от роду двигается по длинному коридору прыжками, поочерёдно приземляясь то на две ноги, то на одну. Её фиолетовое платье то и дело задирается, но её это не беспокоит. Она слишком занята, на каждый прыжок выкрикивая слово стихотворения.
Стало тесно
Кроту в норе,
В старых стенах
Устал бродить.
Вольно, смело
Сменил дорогу,
Стихли вдали
Колокола .
На её последнее слово где-то вдали откликается колокол. Девочка выдыхает и разворачивается. Перед ней стоит невысокий щуплый старик в роскошной седой бородой и добрым взглядом. Он улыбается ей.
— Это хорошие стихи, — говорит он. — Я же говорил, что у тебя получится.
Она сияет от его похвалы. Он берёт её за руку, и они идут по коридору дальше.
— Мне грустно, что с ним нельзя встретиться, — говорит девочка.
— С кем? — спрашивает старик.
— С тем, кого я назвала кротом, — объясняет она.
— Почему же нельзя? — наверняка в глазах старика светятся озорные искорки.
— Ещё столько лет ждать! — канючит девочка.
— Время относительно, дитя моё, — говорит старик. — Если ваша встреча когда-либо есть, то можно считать, что она сейчас.
— Нет, нельзя, — девочка морщит маленький вздёрнутый носик. — Тогда я уже буду не я.
— Надо же, ты уже это понимаешь, — в голосе старика нет насмешки, скорее искреннее уважение, несмотря на улыбку. — Вы делаете успехи, юная леди.
— А как это у тебя? — взволнованно спрашивает девочка. — Ты тоже в разных историях уже не ты?
Её встречает тихий и сухой стариковский смех.
— В моём возрасте, дитя моё, в большинстве историй меня уже нет вовсе, — отвечает он, смотря прямо из сна.
Искра, почти не просыпаясь, натянула плащ повыше. Ей было так хорошо спать под взглядом этого человека! Пусть от его улыбки почему-то становится грустно, но грусть эта окрашена воспоминаниями о доброте. О доброте, видимой даже в те минуты, когда, казалось бы, для неё нет места. Перед этой добротой был бессилен ветер, катящийся с гор. И холодная сырость, идущая от камней. И тревоги. И сама смерть.